Неточные совпадения
Как
взглянул он
на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей, и
на ноги его, походившие
на чугунные тумбы, которые ставят
на тротуарах, не мог не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то тебя
Бог! вот уж точно, как говорят, неладно скроен, да крепко сшит!..
— Приду; как не прийти
взглянуть на Андрея Ильича? Чай, великонек стал! Господи! Радости какой привел дождаться Господь! Приду, батюшка, дай
Бог вам доброго здоровья и несчетные годы… — ворчал Захар вслед уезжавшей коляске.
— Мы было хотели, да братец не велят, — живо перебила она и уж совсем смело
взглянула на Обломова, — «
Бог знает, что у него там в столах да в шкапах… — сказали они, — после пропадет — к нам привяжутся…» — Она остановилась и усмехнулась.
Эта простая мысль отрадно поразила меня, и я ближе придвинулся к Наталье Савишне. Она сложила руки
на груди и
взглянула кверху; впалые влажные глаза ее выражали великую, но спокойную печаль. Она твердо надеялась, что
бог ненадолго разлучил ее с тою,
на которой столько лет была сосредоточена вся сила ее любви.
— Конечно, смешно, — согласился постоялец, — но, ей-богу, под смешным словом мысли у меня серьезные. Как я прошел и прохожу широкий слой жизни, так я вполне вижу, что людей, не умеющих управлять жизнью, никому не жаль и все понимают, что хотя он и министр, но — бесполезность! И только любопытство, все равно как будто убит неизвестный,
взглянут на труп, поболтают малость о причине уничтожения и отправляются кому куда нужно:
на службу, в трактиры, а кто — по чужим квартирам, по воровским делам.
Василиса Егоровна, присмиревшая под пулями,
взглянула на степь,
на которой заметно было большое движение; потом оборотилась к мужу и сказала ему: «Иван Кузмич, в животе и смерти
бог волен: благослови Машу. Маша, подойди к отцу».
—
Бога ты не боишься, Сидорыч, зачем ты не сказал мне того прежде, я бы хоть
взглянула на Дубровского, а теперь жди, чтоб он опять завернул. Бессовестный ты, право, бессовестный!
Все сердце изорвалось! Не могу я больше терпеть! Матушка! Тихон! Грешна я перед
Богом и перед вами! Не я ли клялась тебе, что не
взгляну ни
на кого без тебя! Помнишь, помнишь! А знаешь ли, что я, беспутная, без тебя делала? В первую же ночь я ушла из дому…
Прощайте, роскошные, влажные берега: дай
Бог никогда не возвращаться под ваши деревья, под жгучее небо и
на болотистые пары! Довольно
взглянуть один раз: жарко и как раз лихорадку схватишь!
«Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть, коль не у Господа и
Бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде сидел!» И хотя бы я только
взглянула на него лишь разочек, только один разочек
на него мне бы опять поглядеть, и не подошла бы к нему, не промолвила, в углу бы притаилась, только бы минуточку едину повидать, послыхать его, как он играет
на дворе, придет, бывало, крикнет своим голосочком: «Мамка, где ты?» Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как, бывало, бежит ко мне, кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала!
— Что ты, дитя мое? Проститься пришла —
Бог благословит тебя! Отчего ты не ужинала? Где Николай Андреич? — сказала она. Но,
взглянув на Марфеньку, испугалась. — Что ты, Марфенька? Что случилось?
На тебе лица нет: вся дрожишь? Здорова ли? Испугалась чего-нибудь? — посыпались вопросы.
— Страшен сон, да милостив
бог, служба. Я тебе загадку загадаю: сидит баба
на грядке, вся в заплатках, кто
на нее
взглянет, тот и заплачет. Ну-ка, угадай?
— Не ропщу я, родной, николи
Бога ропотом я не гневила, — сказала Пелагея тихо, поднявши голову и
взглянув на деверя чистым, ясным, правдой и смиреньем горевшим взором.
— Верно, Аграфена Петровна.
Бог свидетель, что говорю не облыжно! — горячо вскликнул Самоквасов. — Господи! Хоть бы глазком
взглянуть! А говорить не посмею,
на глаза к ней боюсь показаться. Помнит ведь она, как я в прошлом году за Волгу уехал, а после того, ни с кем не повидавшись, в Казань сплыл?
«Благословляет
Бог!» — подумала,
взглянув на иконы, и слезы потоком хлынули из очей ее.
Все стояли рядами недвижно, все были погружены в богомыслие и молитву, никто слова не молвит, никто
на сторону не
взглянет: оборони
Бог — увидит матушка Манефа, а она зоркая, даром что черный креп покрывает половину лица ее.
Не стучит, не гремит, ни копытом говорит, безмолвно, беззвучно по синему небу стрелой калено́й несется олень златорогий… [Златорогий олень, как олицетворение солнца, нередко встречается в старинных песнях, сказках и преданиях русского Севера.] Без огня он горит, без крыльев летит,
на какую тварь ни
взглянет, тварь возрадуется… Тот олень златорогий — око и образ светлого
бога Ярилы — красное солнце…
Потужил Сергей Андреич, что не привел его
Бог поклониться сединам родительским, поплакать
на иссохшей груди матери, приветить любовью сестру родимую, и поехал
на старое пепелище,
на родной завод — хоть
взглянуть на места, где протекло детство его…
Еще с вечера в копани по загородью пострелы запрячутся, либо залягут в крапиву — жги-пали, окаянная, только б глазком
взглянуть на красоту девичью, как ее Господь
Бог без покрова создал…
— Почему же неумным?
Бог есть разум всего, высший ум! — возразила Зинаида Ираклиевна, вероятно, при этом думавшая: «А я вот тебя немножко и прихлопнула!». В то же время она
взглянула на своего молодого друга, как бы желая знать, одобряет ли он ее; но тот молчал, и можно было думать, что все эти старички с их мнениями казались ему смешны: откровенный Егор Егорыч успел, однако, вызвать его
на разговор.
Двугривенный прояснил его мысли и вызвал в нем те лучшие инстинкты, которые склоняют человека понимать, что бытие лучше небытия, а препровождение времени за закуской лучше, нежели препровождение времени в писании бесплодных протоколов,
на которые еще
бог весть каким оком
взглянет Сквозник-Дмухановский (за полтинник ведь и он во всякое время готов сделаться другом дома).
Она
взглянула на меня с таким наивным недоумением, как будто я принес ей
бог весть какое возмутительное известие.
— Не шутили! В Америке я лежал три месяца
на соломе, рядом с одним… несчастным, и узнал от него, что в то же самое время, когда вы насаждали в моем сердце
бога и родину, — в то же самое время, даже, может быть, в те же самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Кириллова, ядом… Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления… Подите
взгляните на него теперь, это ваше создание… Впрочем, вы видели.
— А что вы говорили насчет неблистательности, так это обстоятельство, — продолжал он с ударением, — мне представляется тут главным удобством, хотя, конечно, в теперешнем вашем положении вы можете найти человека и с весом и с состоянием. Но, chere cousine,
бог еще знает, как этот человек
взглянет на прошедшее и повернет будущее. Может быть, вы тогда действительно наденете кандалы гораздо горшие, чем были прежде.
— Знаете что, господа? надо дипломата водой облить, — сказал вдруг Дубков,
взглянув на меня с улыбкой, которая мне показалась насмешливою и даже предательскою, — а то он плох! Ей-богу, он плох.
Я с ним попервоначалу было спорить зачал, что какая же, мол, ваша вера, когда у вас святых нет, но он говорит: есть, и начал по талмуду читать, какие у них бывают святые… очень занятно, а тот талмуд, говорит, написал раввин Иовоз бен Леви, который был такой ученый, что грешные люди
на него смотреть не могли; как
взглянули, сейчас все умирали, через что
бог позвал его перед самого себя и говорит: «Эй ты, ученый раввин, Иовоз бен Леви! то хорошо, что ты такой ученый, но только то нехорошо, что чрез тебя, все мои жидки могут умирать.
— Нашла кого ревновать, — презрительно замечала m-lle Эмма. — Да я
на такого прощелыгу и смотреть-то не стала бы… Терпеть не могу мужчин, которые заняты собой и воображают
бог знает что. «Красавец!», «Восторг!», «Очаровал!». Тьфу! А Братковский таращит глаза и важничает. Ему и шевелиться-то лень, лупоглазому… Теленок теленком… Вот уж
на твоем месте никогда и не
взглянула бы!
Как-то раз я спросил его о
боге, — не помню, что именно; он
взглянул на меня и очень спокойно сказал...
— И он. Кричал
на них. Они как будто жаловались друг
на друга. И если б вы
взглянули на этих посетителей! Лица смуглые, широкоскулые, тупые, с ястребиными носами, лет каждому за сорок, одеты плохо, в пыли, в поту, с виду ремесленники — не ремесленники и не господа…
Бог знает, что за люди.
Старик уныло
взглянул на него — и качнул утвердительно головою… Но
бог ведает, понял ли он, о чем просил его Санин.
Свекровь ее тут же, старушка,
Трудилась;
на полном мешке
Красивая Маша, резвушка,
Сидела с морковкой в руке.
Телега, скрыпя, подъезжает —
Савраска глядит
на своих,
И Проклушка крупно шагает
За возом снопов золотых.
«
Бог помочь! А где же Гришуха?» —
Отец мимоходом сказал.
— В горохах, — сказала старуха.
«Гришуха!» — отец закричал,
На небо
взглянул. «Чай, не рано?
Испить бы…» Хозяйка встает
И Проклу из белого жбана
Напиться кваску подает.
—
Богу молиться нужно! — заметил я, наконец,
взглянув на батюшку.
Чего там?» Волга, Матвей, это уж воистину за труд наш, для облегчения от
бога дана, и как
взглянешь на неё — окрылится сердце радостью, ничего тебе не хочется, не надобно, только бы плыть — вот какая разымчивая река!
— Погоди. Вышло это — нечаянно.
Бог — знает! Я — не хотел. Я хотел
взглянуть на его рожу… вошёл в лавку. Ничего в мыслях не было. А потом — вдруг! Дьявол толкнул,
бог не заступился… Вот деньги я напрасно взял… не надо бы… эх!
— Я не буду ругаться!.. ей-богу, не буду! — сказал Илья,
взглянув на них.
— Знаю! Всяк себя чем-нибудь украшает, но это — маска! Вижу я — дядюшка мой с
богом торговаться хочет, как приказчик
на отчёте с хозяином. Твой папаша хоругви в церковь пожертвовал, — заключаю я из этого, что он или объегорил кого-нибудь, или собирается объегорить… И все так, куда ни
взгляни…
На тебе грош, а ты мне пятак положь… Так и все морочат глаза друг другу да оправданья себе друг у друга ищут. А по-моему — согрешил вольно или невольно, ну и — подставляй шею…
— Поэзия — язык
богов. Я сам люблю стихи. Но не в одних стихах поэзия: она разлита везде, она вокруг нас…
Взгляните на эти деревья,
на это небо — отовсюду веет красотою и жизнью; а где красота и жизнь, там и поэзия.
Степан Михайлович заметил и чуть-чуть не рассердился; брови его уже начали было морщиться, но в его душе так много было тихого спокойствия от целого веселого дня, что лоб его разгладился и, грозно
взглянув, он сказал: «Ну,
бог простит
на этот раз; но если в другой…» Договаривать было, не нужно.
— Помилуй
бог, да неужели это ты? — продолжал недоумевать Александр Васильевич Суворов, то пристально
взглядывая на стоящего перед ним монаха, то жмуря глаза, как бы вспоминая далекое прошлое.
— Попытайся, — сказал Юрий,
взглянув с презрением
на старшину. — Живей, ребята! — продолжал он. — Сабли вон!.. с
богом!.. вперед!..
— Да он сущий Иуда-предатель! сегодня
на площади я
на него насмотрелся: то
взглянет, как рублем подарит, то посмотрит исподлобья, словно дикий зверь. Когда Козьма Минич говорил, то он съесть его хотел глазами; а как после подошел к нему, так — господи боже мой! откуда взялися медовые речи! И молодец-то он, и православный, и сын отечества, и
бог весть что! Ну вот так мелким бесом и рассыпался!
— Дурочка твоя Феня! — задумчиво произнесла Дуня и с явным обожаньем
взглянула на подругу. — А для меня ты дороже стала еще больше после болезни. Тебя я люблю, а не красоту твою. И больная, худая, бледная ты мне во сто крат еще ближе, роднее. Жальче тогда мне тебя. Ну вот, словно вросла ты мне в сердце. И спроси кто-нибудь меня, красивая ты либо дурная, ей-богу же, не сумею рассказать! — со своей застенчивой милой улыбкой заключила простодушно девочка.
Это слово было знакомо ему: им тетка Анфиса часто отвечала Фоме
на его вопросы, и он вложил в это краткое слово представление о силе, подобной силе
бога. Он
взглянул на говоривших: один из них был седенький старичок, с добрым лицом, другой — помоложе, с большими усталыми глазами и с черной клинообразной бородкой. Его хрящеватый большой нос и желтые, ввалившиеся щеки напоминали Фоме крестного.
Лекарка, узнав, наконец, отчего кутерьма, и
взглянув на одноглазое, изрытое лицо Мариулы, теряет голову; не знает, за что приняться, говорит, делает невпопад, но, вспомнив
бога и сотворив молитву, приходит в себя.
— Ах ты, матушка ты наша! Ах, ах! Анна Савельевна, как нам за тебя
бога молить! Ах ты, родная ты наша! — воскликнул Аким, разводя руками и умиленно
взглядывая на старуху.
— А я из Клишина: там и переехал; все берегом шел… Да не об этом речь: я, примерно, все насчет… рази так со старым-то дружком встречаются?.. Как словно и не узнала меня!.. А я так вот
взглянул только в эвту сторону, нарочно с дороги свернул… Уж вот тебя так мудрено признать — ей-богу, правда!.. Вишь, как потолстела… Как есть коломенская купчиха; распрекрасные стали!.. Только бы и смотрел
на тебя… Эх! — произнес Захар, сделав какой-то звук губами.
— Слава
богу, сказал он Ибрагиму, — опасность миновалась. — Наталье гораздо лучше; если б не совестно было оставить здесь одного дорогого гостя, Ивана Евграфовича, то я повел бы тебя вверх
взглянуть на свою невесту.
— Дуэль?.. Господи!.. — произнес Николя,
взглядывая мельком
на висевшие
на стене ружья свои и пистолеты, из которых он ни из одного не стреливал. — Но ведь я, князь, ей-богу, никогда не бывал секундантом, и что тут делать — совершенно не знаю!.. — присовокупил он каким-то жалобным голосом.
Взгляните, ради
бога,
на них, — особенно если он станет с кем-нибудь говорить, —
взгляните сбоку: что это за объядение!
— Видит
бог, пока я жив, тому не бывать. Ее не отдали за моего сына, оставайся же она вечно в девках. Постригись она, зарой себя живую в землю, что мне до того; а замужем ей не быть!
Взгляни, друже,
на меня,
на сына: это все их дело. — Сын Мамона, стоявший у постели, был бледен как смерть; из чахлой груди его по временам отдавался глухой кашель, отзыв смерти, будто из-под склепа.